|
САМОПОЗНАНИЕ[1]
ПРЕДИСЛОВИЕ
Книга эта мной давно задумана. Замысел книги мне
представляется своеобразным. Книги, написанные о себе, очень
эгоцентричны. В литературе «воспоминаний» это часто
раздражает. Автор вспоминает о других людях и событиях и
говорит больше всего о себе. Есть несколько типов книг,
написанных о себе и своей жизни. Есть, прежде всего, дневник,
который автор вел из года в год, изо дня в день. Это очень
свободная форма, которую сейчас особенно любят французы. «Дневник»
Амиеля[2]- самый замечательный
образец этого типа, из более новых - Journal[3]
А. Жида. Есть исповедь. Блаженный Августин и Ж. Ж. Руссо
дали наиболее прославленные примеры. Есть воспоминания.
Необъятная литература, служащая материалом для истории. «Былое
и думы» Герцена - самая блестящая книга воспоминаний.
Наконец, есть автобиография, рассказывающая события жизни
внешние и внутренние в хронологическом порядке. Все эти типы
книг хотят с большей или меньшей правдивостью и точностью
рассказать о том, что было, запечатлеть бывшее. К бывшему
принадлежат, конечно, и мысли и чувства авторов. Моя книга
не принадлежит вполне ни к одному из этих типов. Я никогда
не писал дневника. Я не собираюсь публично каяться. Я не
хочу писать воспоминаний о событиях жизни моей эпохи, не
такова моя главная цель. Это не будет и автобиографией в
обычном смысле слова, рассказывающей о моей жизни в
хронологическом порядке. Если это и будет автобиографией, то
автобиографией философской, историей духа и самосознания.
Воспоминание о прошлом никогда не может быть пассивным, не
может быть точным воспроизведением и вызывает к себе
подозрительное отношение. Память активна, в ней есть
творческий, преображающий элемент, и с ним связана
неточность, неверность воспоминания. Память совершает отбор,
многое она выдвигает на первый план, многое же оставляет в
забвении, иногда бессознательно, иногда же сознательно. Моя
память о моей жизни и моем пути будет сознательно активной,
то есть будет творческим усилием моей мысли, моего познания
сегодняшнего дня. Между фактами моей жизни и книгой о них
будет лежать акт познания, который меня более всего и
интересует. Гете написал книгу о себе под замечательным
заглавием «Поэзия и правда моей жизни». В ней не все правда,
в ней есть и творчество поэта. Я не поэт, я философ. В книге,
написанной мной о себе, не будет выдумки, но будет
философское познание и осмысливание меня самого и моей жизни.
Это философское познание и осмысливание не есть память о
бывшем, это есть творческий акт, совершаемый в мгновении
настоящего. Ценность этого акта определяется тем, насколько
он возвышается над временем, приобщается ко времени
экзистенциальному, то есть к вечности. Победа над
смертоносным временем всегда была основным мотивом моей
жизни. Книга эта откровенно и сознательно эгоцентрическая.
Но эгоцентризм, в котором всегда есть что-то отталкивающее,
для меня искупается тем, что я самого себя и свою жизненную
судьбу делаю предметом философского познания. Я не хочу
обнажать души, не хочу выбрасывать во вне сырья своей души.
Эта книга по замыслу своему философская, посвященная
философской проблематике. Дело идет о самопознании, о
потребности понять себя, осмыслить свой тип и свою судьбу.
Так называемая экзистенциальная философия, новизна которой
мне представляется преувеличенной, понимает философию как
познание человеческого существования и познание мира через
человеческое существование. Но наиболее экзистенциально
собственное существование. В познании о себе самом человек
приобщается к тайнам, неведомым в отношении к другим. Я
пережил мир, весь мировой и исторический процесс, все
события моего времени как часть моего микрокосма, как мой
духовный путь. На мистической глубине все происшедшее с
миром произошло со мной. И настоящее осмысливание
заключается в том, чтобы понять все происшедшее с миром как
происшедшее со мной. И тут я сталкиваюсь с основным
противоречием моей противоречивой натуры. С одной стороны, я
переживаю все события моей эпохи, всю судьбу мира как
события, происходящие со мной, как собственную судьбу, с
другой стороны, я мучительно переживаю чуждость мира,
далекость всего, мою неслиянность ни с чем. Если бы я писал
дневник, то, вероятно, постоянно записывал в него слова: «Мне
было это чуждо, я ни с чем не чувствовал слияния, опять,
опять тоска по иному, по трансцендентному». Все мое
существование стояло под знаком тоски по трансцендентному.
Мне пришлось жить в эпоху катастрофическую и для моей родины,
и для всего мира. На моих глазах рушились целые миры и
возникали новые. Я мог наблюдать необычайную превратность
человеческих судеб. Я видел трансформации, приспособления и
измены людей, и это, может быть, было самое тяжелое в жизни.
Из испытаний, которые мне пришлось пережить, я вынес веру,
что меня хранила Высшая Сила и не допускала погибнуть. Эпохи,
столь наполненные событиями и изменениями, принято считать
интересными и значительными, но это же эпохи несчастные и
страдальческие для отдельных людей, для целых поколений.
История не щадит человеческой личности и даже не замечает ее.
Я пережил три войны, из которых две могут быть названы
мировыми, две революции в России, малую и большую, пережил
духовный ренессанс начала ХХ века, потом русский коммунизм,
кризис мировой культуры, переворот в Германии, крах Франции
и оккупацию ее победителями, я пережил изгнание, и
изгнанничество мое не кончено. Я мучительно переживал
страшную войну против России. И я еще не знаю, чем окончатся
мировые потрясения. Для философа было слишком много событий:
я сидел четыре раза в тюрьме, два раза в старом режиме и два
раза в новом, был на три года сослан на север, имел процесс,
грозивший мне вечным поселением в Сибири, был выслан из
своей родины и, вероятно, закончу свою жизнь в изгнании. И
вместе с тем я никогда не был человеком политическим. Ко
многому я имел отношение, но, в сущности, ничему не
принадлежал до глубины, ничему не отдавался вполне, за
исключением своего творчества. Глубина моего существа всегда
принадлежала чему-то другому. Я не только не был равнодушен
к социальным вопросам, но и очень болел ими, у меня было «гражданское»
чувство, но в сущности, в более глубоком смысле, я был
асоциален, я никогда не был «общественником». Общественные
течения никогда не считали меня вполне своим. Я всегда был «анархистом»
на духовной почве и «индивидуалистом».
Книга моя написана свободно, она не связана систематическим
планом. В ней есть воспоминания, но не это самое главное. В
ней память о событиях и людях чередуется с размышлением, и
размышления занимают больше места. Главы книги я распределил
не строго хронологически, как в обычных автобиографиях, а по
темам и проблемам, мучившим меня всю жизнь. Но некоторое
значение имеет и последовательность во времени. Наибольшую
трудность я вижу в том, что возможно повторение одной и той
же темы в разных главах. Единственное оправдание, что тема
вновь будет возникать в другой связи и другой обстановке. Я
решаюсь занять собой не только потому, что испытываю
потребность себя выразить и отпечатлеть свое лицо, но и
потому, что это может способствовать постановке и решению
проблем человека и человеческой судьбы, а также пониманию
нашей эпохи. Есть также потребность объяснить свои
противоречия. Такого рода книги связаны с самой таинственной
силой в человеке, с памятью. Память и забвение чередуются. Я
многое на время забываю, многое исчезает из моего сознания,
но сохраняется на большей глубине. Меня всегда мучило
забвение. Я иногда забывал не только события, имевшие
значение, но забывал и людей, игравших роль в моей жизни.
Мне всегда казалось, что это дурно. В памяти есть
воскрешающая сила, память хочет победить смерть. Но
наступало мгновение, когда я вновь вспоминал забытое. Память
эта имела активно-преображающий характер. Я не принадлежу к
людям, обращенным к прошлому, я обращен к будущему. И
прошлое имеет для меня значение как чреватое будущим. Мне не
свойственно состояние печали, характерное для людей,
обращенных к прошлому. Мне свойственно состояние тоски, что
совсем иное означает, чем печаль. Я человек более
драматический, чем лирический, и это должно отпечатлеться на
моей автобиографии. Думая о своей жизни, я прихожу к тому
заключению, что моя жизнь не была жизнью метафизика в
обычном смысле слова. Она была слишком полна страстей и
драматических событий, личных и социальных. Я искал истины,
но жизнь моя не была мудрой, в ней не господствовал разум, в
ней было слишком много иррационального и нецелесообразного.
Светлые периоды моей жизни чередовались с периодами
сравнительно темными и для меня мучительными, периоды
подъема чередовались с периодами упадка. Но никогда, ни в
какие периоды я не переставал напряженно мыслить и искать.
Наиболее хотел бы я воскресить более светлые и творческие
периоды моей жизни. Хотел бы я, чтобы память победила
забвение в отношении ко всему ценному в жизни. Но одно я
сознательно исключаю, я буду мало говорить о людях,
отношение с которыми имело наибольшее значение для моей
личной жизни и моего духовного пути. Это понятно. Но память
наиболее это хранит и хранит для вечности. Марсель Пруст,
посвятивший все свое творчество проблеме времени, говорит в
завершительной своей книге: "книге Le temps retrouve: “J
avais trop experimente 1 impossibilit? d atteindre dans la
realite ce qui etait au fond moi-meme”[4].
Эти слова я мог бы взять эпиграфом к своей книге. То, о чем
говорит Пруст, было опытом всей моей жизни. Противоречив
замысел моей книги уже потому, что самый скрытный человек
пытается себя раскрыть. Это очень трудно. Дискретность не
позволяет мне говорить о многом, что играло огромную роль не
только во внешней, но и но внутренней моей жизни.
С трудом выразима та положительная ценность, которая
получена от общения с душой другого. С трудом выразим и
скрытый трагизм жизни. Несмотря на западный во мне элемент,
я чувствую себя принадлежащим к русской интеллигенции,
искавшей правду. Я наследую традицию славянофилов и
западников, Чаадаева и Хомякова, Герцена и Белинского, даже
Бакунина и Чернышевского, несмотря на различие
миросозерцаний, и более всего Достоевского и Л. Толстого, Вл.
Соловьева и Н. Федорова. Я русский мыслитель и писатель. И
мой универсализм, моя вражда к национализму - русская черта.
Кроме того, я сознаю себя мыслителем аристократическим,
признавшим правду социализма. Меня даже называли выразителем
аристократизма социализма. Мной руководило желание написать
эту книгу с наибольшей простотой и прямотой, без
художественного завуалирования. То, что носит характер
воспоминаний и является биографическим материалом, написано
у меня сухо и часто схематично. Эти части книги мне нужны
были для описания разных атмосфер, через которые я проходил
в истории моего духа. Но главное в книге не это, главное -
самопознание, познание собственного духа и духовных исканий.
Меня интересует не столько характеристика среды, сколько
характеристика моих реакций на среду.
Писано в Clamart и Pilat-plage в 1940 году.
Глава 1
 |
